Архив метки: Николай Боярчиков

Николай Боярчиков, Петр Гусев в анекдотах от Георгия Ковтуна

kovtunБоярчикова срочно ввели в «Весну священную» на роль Старейшины. Дома как-то подучил по кассете и вышел на спектакль. Напряжение огромное, весь на нерве. И непруха пошла. Кто-то заехал по носу, содрали с головы парик, минут пять пытался одеть обратно, на что-то наступил, где-то запутался. Внутри все кипит, злой до невероятного…По окончании балета подходит Игорь Дмитриевич Бельский:

— Ничего, Коляня. Только вот обозления было мало


На гастролях в провинциальном городе балерина вывихнула ногу. Хирурга не оказалось, и пригласили ветеринара. При ощупывании ноги балерина от боли дернулась всем телом, и тут все услышали:

—Тпрр! Не балуй!


Петр Васильевич Гусев восстанавливал с Боярчиковым «Эсмеральду». Художником балета  была Татьяна Георгиевна Бруни, обладавшая чудесной памятью. В один из дней Николай Николаевич, наблюдая  за репетицией, спросил у Т.Г. Бруни: «Так ли это было?» На что получил ответ:

— Да врет Петька! — и тут же,спохватившись, добавила, —  Но как вдохновенно!


«Петербургский театральный журнал». 2001. №4 (26).

 

Байки от Николая Боярчикова (часть заключительная)

боярчиков3Каждый балет рождается из какой-то неожиданности. Бывают просто удивительные истории. Приходит незнакомый человек и говорит: «Не хотите ли вы сочинить балет на шекспировскую тему?» Таким вопросом меня ошарашил Шандор Каллош, композитор, лютнист, знаток добаховской музыки. После долгих поисков мы выбрали «Макбета». Пьеса сложная, емкая и в то же время злободневная. Одно из увлечений Шандора — конкретная музыка. Благодаря ему я знаю, как поют киты, как звучит трио волков. А в «Макбете» он препарировал шипение кобры, по особому растянув этот зловещий звук.

Меня предупреждали, что ставить «Макбета» опасно, потому что с человеком, который обращается к этой трагедии, нередко случается что-то драматическое. К счастью, с «Макбетом» все обошлось. А вот с балетом «Фауст», который мы задумали с Каллошом, действительно случилась неприятность. Композитор, долго сидевший без денег, получил несколько больших гонораров и на радостях купил шикарный дипломат. Этот-то дипломат вместе с готовой партитурой «Фауста» у него и выхватили в метро. И сейчас он пишет все заново.

Ему бы ту авоську, в которой Лопухов носил кефир, — никто бы на его партитуру не позарился. А о Федоре Васильевиче вспоминаю я часто. Добрая память о нем — и сама балетная труппа, которую он основал в нашем театре. Старики рассказывали мне, что, кажется, в «Арлекинаде», чтобы расшевелить артистов, он набрасывал на себя балахон и ходил среди массовки. Все к этому привыкли, как вдруг однажды идет спектакль, а «балахон» не появляется. Они шепотом переговариваются : «А Федрилы-то нет…» И вдруг- голос сверху: «А Федрила-то здесь!..» Артисты глянули вверх и там на портале, где прожектора установлены, увидели своего главного балетмейстера. Он висел там, скрючившись, и наблюдал за спектаклем.

Вполне возможно, в се так и было. Потому что Федор Васильевич и поныне наблюдает за нашим балетом со своих высот. И не дает расслабляться, выдыхаться, отчаиваться, шепча нам сверху: «А Федрила-то здесь»!

 

По материалам «Санкт-Петербургских ведомостей» от 26.06.1998.

Беседовал с балетмейстером Олег Сердобольский — журналист, пишущий на редкость искренне. Его тексты передают увлеченность собеседником, огромную теплоту и уважение по отношению к читателям.  Одним словом, светлый человек. Не случайно он ко всему прочему и детский поэт.

«5 arabesque» рекомендует книгу О. Сердобольского «Автограф в антракте. Актерские байки» (2001), в основу которой легли его беседы с театральными деятелями.

 

Байки от Николая Боярчикова (часть 3)

боярчиков2В моей артистической жизни тех лет был удивительный случай, когда, подготовив новую партию, я лишь раз исполнил ее, но в совсем другом спектакле. Главный балетмейстер Игорь Бельский, ставя «Овода», поручил мне роль Монтанелли. Незадолго до премьеры меня отпустили на гастроли в Италию и, вернувшись, я не попал в первый состав. Но у нас следующее утро у нас шел балет «Доктор Айболит». Этот спектакль Бориса Фенстера давал возможность импровизировать. И я в роли разбойника протанцевал партию Монтанелли. Оказалось, Бельский был на том спектакле. Не думаю, что ему понравилась моя шутка. Но если бы не «Айболит», я бы вообще не исполнил партию кардинала, потому что «Овод» быстро сошел со сцены.

Я учился на третьем курсе консерватории, когда Бельский предложил мне самому поставить «литературный балет» — «Три мушкетера». Когда я впервые раскрыл партитуру Вениамина  Баснера, много лет пролежавшую в  театре, она мне показалась огромной, как «Война и мир». А мне хотелось поставить легкий, ироничный, площадной спектакль, что требовало переделки партитуры. И я не без труда решился позвонить Баснеру с просьбой что-то убрать и переставить. К моей радости, он охотно на это пошел, а потом так увлекся, что сам стал предлагать выкинуть то один, то другой номер. Тут уж мне пришлось его уговаривать не горячиться.

Перекройка музыки в балете — дело обычное. Ставя «Ромео и Джульетту», я посмотрел партитуру в Кировском театре. Думал, что уж Прокофьева-то поставили, как он написал. Оказалось, что в партитуре черт ногу сломит. Я уже не говорю о «Лебедином озере». Никто не помнит, как Петр Ильич намучился с этой музыкой. Каждая балерина требовала себе вариации. Потом ему влетело от критики: там, мол, одни вальсики. А теперь это — популярнейший балет, несмотря на слабое либретто. Как-то прибегает к нам зритель  с программкой «Лебединого озера»: «Вы хоть сами-то аннотации свои читаете?» Читаю описание «лебединого» акта: «Проведя ночь с лебедями, принц вернулся домой». Я схватился за голову — ну дает наша литчасть! Но, с другой стороны, чем совершенней хореография, тем сложнее ее изложить. Как, впрочем, и слова не спешат перевоплощаться в танец.

 

(продолжение следует)

Байки от Николая Боярчикова (часть 2)

боярчиков1Те годы были не очень веселые с точки зрения жизни вокруг, и театр был в хорошем смысле слова нашим общежитием. Тут проходили шахматные баталии, стоял бильярд, а в пинг-понг мы выигрывали даже у Кировского театра, продувая, правда, в волейбол. Каким-то образом мне удалось избежать жестокой забавы, жертвой которой становились новички. Был у нас веселый артист Толя Маликов,человек с большими глазами, по которым невозможно было понять, правду он говорит или врет. Хитрость заключалась в том, что готовя ввод, разучивал с новичком совсем другой танец. А потом все собирались поглядеть, как молодой артист выкрутится со своим варварским танцем в менуэте.

Шли годы, и старик в ушанке из моего детства казался мне все моложе. Особенно я ощутил это, когда Лопухов открыл в консерватории балетмейстерское отделение. Он не читал лекции, зато у него были замечательные разговоры. Однажды мы подложили ему на стул вырезку из журнала — репродукцию картины Сальвадора Дали, изобразившего женщину с ящичками в обнаженном теле. Он взял со стула репродукцию и сказал: «В каком бы виде женщина ни была, сесть на нее я не могу». И, забыв про балет, до звонка говорил про прекрасный пол.

Таким же бурным человеком был сподвижник Лопухова — Петр Гусев. Он поставил у нас фрагмент балета «Наяда и рыбак». К юбилею мы приготовили Петру Андреевичу сюрприз. Наши друзья из Театра кукол сделали копию Гусева в виде марионетки. И артист Юра Гельцер стал ее водить. Галя Ларичева танцевала Наяду, а маленький Гусев  ее поправлял, кокетничал, похлопывая по коленке. Марионетка —  страшная сила. Увидев себя в уменьшенном виде, Гусев сначала вжался в кресло, а потом стал хохотать. И когда мы подарили ему куклу, он прижал к себе и так с ней весь вечер не расставался.

(продолжение следует)

 

Байки от Николая Боярчикова (часть 1)

боярчиковНаше немое искусство начинается на улице Зодчего Росси, которую приезжие иногда воспринимают на слух как Заячья Роща.  В свое время педагоги  хореографического училища жили под той же крышей. Особенно удивлял нас своим видом таинственный, мефистофелеобразный человек с добрыми глазами. Он ходил в ушанке с опущенными, всегда завязанными ушами и носил в авоське кефир. Это был Федор Васильевич Лопухов. Я и вообразить не мог, что этот старик спустя годы станет моим учителем, творческой молодости которого я удивляюсь до сих пор.

Его путь сопровождался скандалами. И когда одно из его открытий — «Танцсимфония» на музыку Бетховена была освистана, он сказал сакраментальную фразу: «Лучше свист, чем равнодушие»

Федор Васильевич собирал фарфоровые чайники. Когда во время ссоры вспыльчивая супруга переколотила его коллекцию, он переключился на металлические подносы, более стойкие в океане житейских бурь. Был среди них и один фарфоровый, который теперь хранится у меня. Хрупкими, как те чайники, оказались его балеты, опередившие свое время. Ни один из них не сохранился целиком.

Потом я встретился в Лопуховым, когда он ставил у нас в Малеготе (так назывался тогда Театр оперы и балета имени Мусоргского) «Балладу о любви» на музыку «Времен года » Чайковского. Почему-то на репетициях, ставя вальс, он вместо «раз, два, три» кричал «И-и-и пять, два, три»… Спектакль получился дивный, что не помешало нашей братии окрестить его «Баландой о любви», потому что технически он был очень труден. И потом этот балет продернули в своем капустнике «Сотворение Малегота».

(продолжение следует)

 

.