Байки от Николая Боярчикова (часть 3)

боярчиков2В моей артистической жизни тех лет был удивительный случай, когда, подготовив новую партию, я лишь раз исполнил ее, но в совсем другом спектакле. Главный балетмейстер Игорь Бельский, ставя «Овода», поручил мне роль Монтанелли. Незадолго до премьеры меня отпустили на гастроли в Италию и, вернувшись, я не попал в первый состав. Но у нас следующее утро у нас шел балет «Доктор Айболит». Этот спектакль Бориса Фенстера давал возможность импровизировать. И я в роли разбойника протанцевал партию Монтанелли. Оказалось, Бельский был на том спектакле. Не думаю, что ему понравилась моя шутка. Но если бы не «Айболит», я бы вообще не исполнил партию кардинала, потому что «Овод» быстро сошел со сцены.

Я учился на третьем курсе консерватории, когда Бельский предложил мне самому поставить «литературный балет» — «Три мушкетера». Когда я впервые раскрыл партитуру Вениамина  Баснера, много лет пролежавшую в  театре, она мне показалась огромной, как «Война и мир». А мне хотелось поставить легкий, ироничный, площадной спектакль, что требовало переделки партитуры. И я не без труда решился позвонить Баснеру с просьбой что-то убрать и переставить. К моей радости, он охотно на это пошел, а потом так увлекся, что сам стал предлагать выкинуть то один, то другой номер. Тут уж мне пришлось его уговаривать не горячиться.

Перекройка музыки в балете — дело обычное. Ставя «Ромео и Джульетту», я посмотрел партитуру в Кировском театре. Думал, что уж Прокофьева-то поставили, как он написал. Оказалось, что в партитуре черт ногу сломит. Я уже не говорю о «Лебедином озере». Никто не помнит, как Петр Ильич намучился с этой музыкой. Каждая балерина требовала себе вариации. Потом ему влетело от критики: там, мол, одни вальсики. А теперь это — популярнейший балет, несмотря на слабое либретто. Как-то прибегает к нам зритель  с программкой «Лебединого озера»: «Вы хоть сами-то аннотации свои читаете?» Читаю описание «лебединого» акта: «Проведя ночь с лебедями, принц вернулся домой». Я схватился за голову — ну дает наша литчасть! Но, с другой стороны, чем совершенней хореография, тем сложнее ее изложить. Как, впрочем, и слова не спешат перевоплощаться в танец.

 

(продолжение следует)

Байки от Николая Боярчикова (часть 2)

боярчиков1Те годы были не очень веселые с точки зрения жизни вокруг, и театр был в хорошем смысле слова нашим общежитием. Тут проходили шахматные баталии, стоял бильярд, а в пинг-понг мы выигрывали даже у Кировского театра, продувая, правда, в волейбол. Каким-то образом мне удалось избежать жестокой забавы, жертвой которой становились новички. Был у нас веселый артист Толя Маликов,человек с большими глазами, по которым невозможно было понять, правду он говорит или врет. Хитрость заключалась в том, что готовя ввод, разучивал с новичком совсем другой танец. А потом все собирались поглядеть, как молодой артист выкрутится со своим варварским танцем в менуэте.

Шли годы, и старик в ушанке из моего детства казался мне все моложе. Особенно я ощутил это, когда Лопухов открыл в консерватории балетмейстерское отделение. Он не читал лекции, зато у него были замечательные разговоры. Однажды мы подложили ему на стул вырезку из журнала — репродукцию картины Сальвадора Дали, изобразившего женщину с ящичками в обнаженном теле. Он взял со стула репродукцию и сказал: «В каком бы виде женщина ни была, сесть на нее я не могу». И, забыв про балет, до звонка говорил про прекрасный пол.

Таким же бурным человеком был сподвижник Лопухова — Петр Гусев. Он поставил у нас фрагмент балета «Наяда и рыбак». К юбилею мы приготовили Петру Андреевичу сюрприз. Наши друзья из Театра кукол сделали копию Гусева в виде марионетки. И артист Юра Гельцер стал ее водить. Галя Ларичева танцевала Наяду, а маленький Гусев  ее поправлял, кокетничал, похлопывая по коленке. Марионетка —  страшная сила. Увидев себя в уменьшенном виде, Гусев сначала вжался в кресло, а потом стал хохотать. И когда мы подарили ему куклу, он прижал к себе и так с ней весь вечер не расставался.

(продолжение следует)

 

Байки от Николая Боярчикова (часть 1)

боярчиковНаше немое искусство начинается на улице Зодчего Росси, которую приезжие иногда воспринимают на слух как Заячья Роща.  В свое время педагоги  хореографического училища жили под той же крышей. Особенно удивлял нас своим видом таинственный, мефистофелеобразный человек с добрыми глазами. Он ходил в ушанке с опущенными, всегда завязанными ушами и носил в авоське кефир. Это был Федор Васильевич Лопухов. Я и вообразить не мог, что этот старик спустя годы станет моим учителем, творческой молодости которого я удивляюсь до сих пор.

Его путь сопровождался скандалами. И когда одно из его открытий — «Танцсимфония» на музыку Бетховена была освистана, он сказал сакраментальную фразу: «Лучше свист, чем равнодушие»

Федор Васильевич собирал фарфоровые чайники. Когда во время ссоры вспыльчивая супруга переколотила его коллекцию, он переключился на металлические подносы, более стойкие в океане житейских бурь. Был среди них и один фарфоровый, который теперь хранится у меня. Хрупкими, как те чайники, оказались его балеты, опередившие свое время. Ни один из них не сохранился целиком.

Потом я встретился в Лопуховым, когда он ставил у нас в Малеготе (так назывался тогда Театр оперы и балета имени Мусоргского) «Балладу о любви» на музыку «Времен года » Чайковского. Почему-то на репетициях, ставя вальс, он вместо «раз, два, три» кричал «И-и-и пять, два, три»… Спектакль получился дивный, что не помешало нашей братии окрестить его «Баландой о любви», потому что технически он был очень труден. И потом этот балет продернули в своем капустнике «Сотворение Малегота».

(продолжение следует)

 

.

Посвящение тем, кто в спешке выбегал на сцену в гетрах …

brenner_lebedinoe

«В балете «Лебединое озеро» один из лебедей вышел танцевать в гамашах…»

Игрой курьезных превращений

в сим представленьи роковом

Смущен Ротбарта хитрый гений

На тихом озере своем.

Вечор, с беспечностью коварной,

Бездушен к грусти лебедей,

Прошел по озеру пожарный,

Пугая птицу и людей.

Теперь лебедушка из наших,

Не видя в «мудрости» беды,

Доплыв до берега в гамашах,

Сухая вышла из воды.

 

Юрий Монковский  (из сборника «Знакомцы Мельпомены, или за закрытым занавесом». СПб, 2004)